«Москва… как много в этом звуке»
Как воспоминание о родном городе стало одним из самых известных признаний Москве.
Фраза «Москва… как много в этом звуке Для сердца русского слилось! Как много в нём отозвалось!» давно стала крылатой. Обычно из «Евгения Онегина» цитируют лишь три заключительные строки как самостоятельное признание в любви Москве. Однако в этой статье мы посмотрим на всю четырнадцатистрочную онегинскую строфу, чтобы раскрыть как Пушкин приходит к знаменитому признанию. Сначала перед путниками открывается панорама Москвы, затем Пушкин вспоминает годы разлуки с родным городом — и только после этого произносит фразу, ставшую крылатой. В полном контексте перед нами воспоминание о городе, от которого Пушкин был надолго оторван и к которому вернулся спустя пятнадцать лет.
Но вот уж близко. Перед ними
Уж белокаменной Москвы,
Как жар, крестами золотыми
Горят старинные главы.
Ах, братцы! как я был доволен,
Когда церквей и колоколен,
Садов, чертогов полукруг
Открылся предо мною вдруг!
Как часто в горестной разлуке,
В моей блуждающей судьбе,
Москва, я думал о тебе!
Москва… как много в этом звуке
Для сердца русского слилось!
Как много в нём отозвалось!
Уж белокаменной Москвы,
Как жар, крестами золотыми
Горят старинные главы.
Ах, братцы! как я был доволен,
Когда церквей и колоколен,
Садов, чертогов полукруг
Открылся предо мною вдруг!
Как часто в горестной разлуке,
В моей блуждающей судьбе,
Москва, я думал о тебе!
Москва… как много в этом звуке
Для сердца русского слилось!
Как много в нём отозвалось!
Путешествие Татьяны и воспоминание Пушкина
В седьмой главе «Евгения Онегина» госпожа Ларина везёт Татьяну в Москву — «на ярманку невест». После долгой зимней дороги в течение семи дней перед ними наконец открываются золотые кресты, церкви, колокольни, сады и дворцы белокаменной столицы. Однако на словах «Ах, братцы! как я был доволен» характер повествования меняется. Пушкин не передаёт речь Татьяны и не описывает её мысли. Он на несколько строк прерывает рассказ о путешествии Лариных и вводит собственное воспоминание.
На это указывают и первое лицо — «я был доволен», «я думал о тебе», — и непосредственное обращение к читателям: «Ах, братцы!» Дорога Татьяны становится поводом для авторского отступления, а увиденная героиней Москва соединяется с Москвой самого Пушкина. Именно поэтому в строфе также появляется тема разлуки, которой нет в истории Татьяны: Как часто в горестной разлуке, В моей блуждающей судьбе, Москва, я думал о тебе! Эти строки связаны уже не столько с сюжетом романа, сколько с биографией его самого Пушкина.
На это указывают и первое лицо — «я был доволен», «я думал о тебе», — и непосредственное обращение к читателям: «Ах, братцы!» Дорога Татьяны становится поводом для авторского отступления, а увиденная героиней Москва соединяется с Москвой самого Пушкина. Именно поэтому в строфе также появляется тема разлуки, которой нет в истории Татьяны: Как часто в горестной разлуке, В моей блуждающей судьбе, Москва, я думал о тебе! Эти строки связаны уже не столько с сюжетом романа, сколько с биографией его самого Пушкина.
Москва после пятнадцати лет разлуки
Пушкин родился в Москве в 1799 году и провёл здесь свое детство. В двенадцать лет Александр уехал поступать в Царскосельский лицей, после чего не бывал в родном городе целых пятнадцать лет. Во всяком случае, ни в одной из известных биографических хронологий не зафиксировано ни одного приезда Пушкина в Москву за все эти 15 лет: его жизнь была связана с Царским Селом, Петербургом, югом России и Михайловским.
Итак, Пушкин вернулся в Москву только в сентябре 1826 года в возрасте 27 лет уже прославленным автором, пережившим годы странствий, южную ссылку и вынужденное уединение в Михайловском. Поэта вызвали в Москву из ссылки в Михайловском на аудиенцию с Николаем I, который временно находился в Москве на своей коронации и последующих торжествах.
Изменилась и сама Москва. Пушкин покинул её до пожара 1812 года, а увидел вновь уже восстановленной. Поэтому возвращение было не простым узнаванием знакомых мест, а встречей с городом собственного детства, которого в прежнем виде больше не существовало.
Москва приняла Пушкина шумно: встречи, приглашения, литературные вечера следовали один за другим. Уже в первые дни он читал друзьям «Бориса Годунова». Впрочем, московские празднества довольно быстро его утомили. Через восемь дней после приезда он писал Прасковье Осиповой: «Москва шумна и занята празднествами до такой степени, что я уже устал от них и начинаю вздыхать по Михайловскому».
Эта интонация многое говорит об отношении Пушкина к родному городу. Москва была ему дорога, но он не превращал её в безупречный поэтический образ. Он мог радоваться возвращению, скучать по ней в разлуке — и одновременно уставать от её суеты.
Над седьмой главой «Евгения Онегина» Пушкин работал в 1827–1828 годах, вскоре после возвращения в Москву. Конечно, поэтическую строфу нельзя читать как буквальную запись из дневника. И всё же личный опыт пятнадцатилетней разлуки ясно слышен в словах «Москва, я думал о тебе».
Итак, Пушкин вернулся в Москву только в сентябре 1826 года в возрасте 27 лет уже прославленным автором, пережившим годы странствий, южную ссылку и вынужденное уединение в Михайловском. Поэта вызвали в Москву из ссылки в Михайловском на аудиенцию с Николаем I, который временно находился в Москве на своей коронации и последующих торжествах.
Изменилась и сама Москва. Пушкин покинул её до пожара 1812 года, а увидел вновь уже восстановленной. Поэтому возвращение было не простым узнаванием знакомых мест, а встречей с городом собственного детства, которого в прежнем виде больше не существовало.
Москва приняла Пушкина шумно: встречи, приглашения, литературные вечера следовали один за другим. Уже в первые дни он читал друзьям «Бориса Годунова». Впрочем, московские празднества довольно быстро его утомили. Через восемь дней после приезда он писал Прасковье Осиповой: «Москва шумна и занята празднествами до такой степени, что я уже устал от них и начинаю вздыхать по Михайловскому».
Эта интонация многое говорит об отношении Пушкина к родному городу. Москва была ему дорога, но он не превращал её в безупречный поэтический образ. Он мог радоваться возвращению, скучать по ней в разлуке — и одновременно уставать от её суеты.
Над седьмой главой «Евгения Онегина» Пушкин работал в 1827–1828 годах, вскоре после возвращения в Москву. Конечно, поэтическую строфу нельзя читать как буквальную запись из дневника. И всё же личный опыт пятнадцатилетней разлуки ясно слышен в словах «Москва, я думал о тебе».
Москва и Петербург: две части одной биографии
Петербург для Пушкина — это молодость, литературная известность, театр, дружеские круги и светская жизнь. Он мог воспринимать его противоречиво, называя одновременно «городом пышным» и «городом бедным», но именно Пушкину принадлежат и строки «Люблю тебя, Петра творенье».
Москва хранила другое: рождение, семейную память, впечатления детства и переживание возвращения после долгого отсутствия. Если Петербург был для Пушкина городом настоящего — стремительного, напряжённого и не всегда свободного, — то Москва соединяла настоящее с прошлым.
Москва и Петербург не соперничали в его биографии, а выражали разные стороны его жизни.
Москва хранила другое: рождение, семейную память, впечатления детства и переживание возвращения после долгого отсутствия. Если Петербург был для Пушкина городом настоящего — стремительного, напряжённого и не всегда свободного, — то Москва соединяла настоящее с прошлым.
Москва и Петербург не соперничали в его биографии, а выражали разные стороны его жизни.
Пушкин о москвичах: радушие и «скучная клевета»
В той же седьмой главе "Евгения Онегина" Пушкин изображает не только московские купола и дворцы, но и общество, в которое попадает Татьяна, приехав из деревни в Москву - эпицентр дворянской семейной жизни и "ярмарку невест".
Сначала её встречает гостеприимная родственная Москва. Татьяну возят по семейным обедам, представляют многочисленным бабушкам, дедам и тётушкам. Повсюду её ожидают объятия, воспоминания и «хлеб-соль». Московская родня искренне радуется приезду Татьяны, хотя в её радушии не слишком много деликатности:
Как Таня выросла! Давно ль
Я, кажется, тебя крестила?
А я так на руки брала!
А я так за уши драла!
А я так пряником кормила!
Затем интонация становится острее. Прошли годы, но родственники почти не изменились:
Всё белится Лукерья Львовна,
Всё то же лжёт Любовь Петровна,
Иван Петрович также глуп,
Семён Петрович также скуп…
С не меньшей иронией Пушкин описывает молодых москвичек. «Младые грации Москвы» сначала придирчиво рассматривают провинциальную Татьяну, а затем принимают её в свой круг, делятся сердечными тайнами и пересказывают сплетни. Татьяна пытается вслушаться в разговоры московских гостиных:
Но всех в гостиной занимает
Такой бессвязный, пошлый вздор;
Всё в них так бледно равнодушно;
Они клевещут даже скучно…
Выражение «клевещут даже скучно» особенно точно передаёт отношение Пушкина к светской болтовне. Иронически представлены и «архивны юноши» — образованные молодые дворяне, служившие в Московском архиве Коллегии иностранных дел. Они чопорно разглядывают Татьяну и неблагосклонно обсуждают её между собой.
Но эта критика относится прежде всего к московскому дворянскому свету, а не к москвичам вообще. Пушкин не отказывается от любви к городу — он отказывается его идеализировать.
Москва поэта гостеприимна и тщеславна, сердечна и склонна к сплетням, способна тепло принять человека и тут же подвергнуть его придирчивому светскому разбору. Благодаря этому она предстаёт не парадной декорацией, а живым городом со своими недостатками и достоинствами.
Сначала её встречает гостеприимная родственная Москва. Татьяну возят по семейным обедам, представляют многочисленным бабушкам, дедам и тётушкам. Повсюду её ожидают объятия, воспоминания и «хлеб-соль». Московская родня искренне радуется приезду Татьяны, хотя в её радушии не слишком много деликатности:
Как Таня выросла! Давно ль
Я, кажется, тебя крестила?
А я так на руки брала!
А я так за уши драла!
А я так пряником кормила!
Затем интонация становится острее. Прошли годы, но родственники почти не изменились:
Всё белится Лукерья Львовна,
Всё то же лжёт Любовь Петровна,
Иван Петрович также глуп,
Семён Петрович также скуп…
С не меньшей иронией Пушкин описывает молодых москвичек. «Младые грации Москвы» сначала придирчиво рассматривают провинциальную Татьяну, а затем принимают её в свой круг, делятся сердечными тайнами и пересказывают сплетни. Татьяна пытается вслушаться в разговоры московских гостиных:
Но всех в гостиной занимает
Такой бессвязный, пошлый вздор;
Всё в них так бледно равнодушно;
Они клевещут даже скучно…
Выражение «клевещут даже скучно» особенно точно передаёт отношение Пушкина к светской болтовне. Иронически представлены и «архивны юноши» — образованные молодые дворяне, служившие в Московском архиве Коллегии иностранных дел. Они чопорно разглядывают Татьяну и неблагосклонно обсуждают её между собой.
Но эта критика относится прежде всего к московскому дворянскому свету, а не к москвичам вообще. Пушкин не отказывается от любви к городу — он отказывается его идеализировать.
Москва поэта гостеприимна и тщеславна, сердечна и склонна к сплетням, способна тепло принять человека и тут же подвергнуть его придирчивому светскому разбору. Благодаря этому она предстаёт не парадной декорацией, а живым городом со своими недостатками и достоинствами.
От «сердца моего» к «сердцу русскому»
Сохранившиеся черновики показывают, что знаменитая фраза была найдена Пушкиным не сразу. Среди ранних вариантов встречалась строка: Для сердца моего слилось… В окончательном тексте вместо «моего» появилось «русского»:
Для сердца русского слилось! Пушкин начал с собственного чувства, но выбрал формулировку, в которой себя могли узнать другие соотечественники.
Не менее важна замена слова «сильно» на «много». В черновиках Пушкин пробовал написать: «Москва! как сильно в этом звуке…» Однако «много» оказалось точнее. Оно говорит не о силе одного переживания, а о множестве образов, заключённых для поэта в имени Москвы.
Для сердца русского слилось! Пушкин начал с собственного чувства, но выбрал формулировку, в которой себя могли узнать другие соотечественники.
Не менее важна замена слова «сильно» на «много». В черновиках Пушкин пробовал написать: «Москва! как сильно в этом звуке…» Однако «много» оказалось точнее. Оно говорит не о силе одного переживания, а о множестве образов, заключённых для поэта в имени Москвы.
Постер «Москва... как много в этом звуке» в интерьере
В основу нашего постера вошла вся четырнадцатистрочная строфа из седьмой главы «Евгения Онегина». Для дизайна был выбран шрифт Pushkin, созданный Геннадием Фридманом на основе автографов поэта. Это не точное воспроизведение конкретной рукописи, а современная гарнитура, передающая особенности пушкинского белового почерка. Выбор шрифта определил и композицию постера: все четырнадцать строк складываются в единый рукописный лист. Подпись внизу усиливают впечатление рукописи — почти личного письма. Постер рассчитан именно на смену расстояния: издалека он воспринимается как рукописный лист, а затем вблизи раскрывается как единый смысловой литературный текст.
Благодаря сдержанной монохромной композиции постер органично впишется и в современный минималистичный интерьер, и в более классическое пространство. Его можно разместить в домашнем кабинете, библиотеке, гостиной, рабочей зоне или спокойном офисе. Он особенно близок тем, кто любит Москву, Пушкина и русскую поэзию, ценит рукописную типографику и предметы с собственной историей. Это постер для тех, кто хочет, чтобы стены не просто служили фоном, а говорили — через литературу, память и личные эмоции.
Благодаря сдержанной монохромной композиции постер органично впишется и в современный минималистичный интерьер, и в более классическое пространство. Его можно разместить в домашнем кабинете, библиотеке, гостиной, рабочей зоне или спокойном офисе. Он особенно близок тем, кто любит Москву, Пушкина и русскую поэзию, ценит рукописную типографику и предметы с собственной историей. Это постер для тех, кто хочет, чтобы стены не просто служили фоном, а говорили — через литературу, память и личные эмоции.
Ведь планеты Б у нас нет!
Коллекция постеров
NO PLANET B
NO PLANET B
